Суббота, 20.08.2022, 08:13
Приветствую Вас Гость | RSS

  ФЕНИКС литературный клуб


Категории раздела
alaks
amorenibis
Элла Аляутдинова
Арон 30 Sеребренников
Вячеслав Анчугин
Юлия Белкина
Сергей Беляев
Борис Борзенков
Марина Брыкалова
Ольга Вихорева
Геннадий Гаврилов
Сергей Гамаюнов (Черкесский)
Алексей Гордеев
Николай Данильченко
Артем Джай
Сергей Дорохин
Маргарита Ерёменко
Яков Есепкин
Андрей Ефимов
Елена Журова
Ирина Зайкова
Татьяна Игнашова
Борис Иоселевич
Елена Казеева
Марина Калмыкова-Кулушева
Татьяна Калмыкова
Виктор Камеристый
Ирина Капорова
Фёдор Квашнин
Надежда Кизеева
Юрий Киркилевич
Екатерина Климакова
Олег Кодочигов
Александр Колосов
Константин Комаров
Евгений Кравкль
Илья Криштул
Сергей Лариков
Джон Маверик
Валерий Мазманян
Антон Макуни
Александра Малыгина
Зинаида Маркина
Ян Мещерягин
Здравко Мыслов
Нарбут
Алена Новак
Николай Павленко
Анатолий Павловский
Палиндромыч
Павел Панов
Иван Петренко
Алексей Петровский
Татьяна Пильтяева
Николай Покидышев
Владимир Потоцкий
Елена Птицына
Виталий Пуханов
Евгений Рыбаков
Иван Рябов
Денис Саразинский
Роман Сафин
Иван Селёдкин
Сергей58
Тихон Скорбящий
Елена Соборнова
Валентина Солдатова
Елена Сыч
Геннадий Топорков
Константин Уваров
Владимир Усачёв
Алексей Федотов
Нара Фоминская
Наталья Цыганова
Луиза Цхакая
Петр Черников
Сергей Черномордик
Виктор Шамонин (Версенев)
Ирина Шляпникова
Эдуард Шумахер
Поиск
Случайное фото
Блоги







Полезные ссылки





Праздники сегодня и завтра

Права
Все права на опубликованные произведения принадлежат их авторам. Нарушение авторских прав преследуется по Закону. Всю полноту ответственности за опубликованную на сайте информацию несут авторы.

Стихи и проза

Главная » Стихи и проза » Авторские страницы (вне сообществ) » Екатерина Климакова
Екатерина Климакова

КУЛЬТЯПАЯ БЕРЁЗКА

Предкам моим, близким и далеким, с поклоном…



Я не был там очень давно, с самого детства, и теперь отчаянно плутал в русском хаосе полевых дорог. Мой "Мерседес” вот уже не первый час, тихонько постанывая, обреченно царапал свое холеное городское пузо о пыльный хребет глубокой колеи. Колхозные поля в этом году не сеяли совсем, не было семян и горючего. Некошеные луга с сохнущей перестоялой августовской травищей в человеческий рост обступали мой автомобиль. Луга мягко перетекали в лесные полянки, колки – в солнечный березняк. Я углубился в лес, понял, что вновь ошибся дорогой и заглушил мотор. Я вылез из машины и ступил на землю. И вмиг до слез вспомнилось вдруг, как бабушка, умирая в городской квартире, все просила отвезти ее в деревню, чтобы "походить по земле”. Мягкая она, полевая дорога, идешь по пыли, точно по одеялу ступаешь, и ноги словно сами шагают, силы в них появляются живые, травные, росные… Эх, бабушка, бабушка, нет тебя больше… А была – и не замечал, что есть…

Щебетали на разные голоса незнакомые, словно бы из минувшего столетия, птицы. Стелились вокруг неизвестные мне травы. Из-под колеса машины выглядывали, обняв друг друга листьями, клевер и подорожник. Прямо перед капотом замер, чудом не смятый, серо-зеленый стебелек с колосистой вразлет маковкой, словно последний воин, остановивший стальное городское чудовище. Я забыл имя этого стебелька, а быть может, и не знал никогда. Но в детстве летом мы с друзьями звали такие колоски "петушками”. Была такая нехитрая игра. Спрашиваешь у приятеля: "Петух или курица?”. Он отвечает, а ты зажимаешь двумя пальцами стебелек и скользом к маковке обрываешь продолговатые семена. Если пушистый, длиннохвостый вышел пучок, значит – петух, а если коротенький да ровненький – то курица.

Отошел два шага от дороги – нашел в траве хлипкий кустик клубники с бурой, давно иссохшей и чудом не отпавшей от него ягодкой. И страшно стало. До ужаса в затылке похолодело. Ведь ни души кругом! И словно кто-то ходит рядом, вокруг меня ходит и за стволами прячется. Чужой я в этом лесу, чужой, не понять мне ни красоты его, ни величия. Животный суеверный беспричинный страх, кружа, словно бы запрещал мне прикоснуться к ненайденной мною святыне, что укрылась где-то поблизости.

Трусливым иномирцем я сбегал, словно с чужой земли, словно самоуверенный захватчик, словно лжец из древнего храма. Будто я заглянул в глаза Богоматери на лике и солгал, будто бы понял ложь свою и ужаснулся ей…

Не щадя машины, что билась брюхом о камни и кочки, я выжимал педаль газа, желая лишь как можно быстрее увидеть живого человека. Какая-то неведомая сила не пустила меня, праздного, живого, бессмиренного к своему бессмертному роднику. Охваченный страхом, я заблудился и никак не мог найти той дороги, что выводила на асфальтированную трассу, ведшую в село.

Вечерело. Я метался в бесконечных и бессмысленных поворотах и перекрестках, пока вдруг не заметил идущего навстречу человека. Это был седой длиннобородый и тем чрезвычайно колоритный худой и невысокий старичок, тип "лешака”. В выцветших растянутых трико, в бусом пропыленном пиджачонке он шел с огромным, годным на удочку прутом посреди дороги, хлопая и пыля старыми, обутыми на босу ногу калошами. Поравнявшись с ним, я остановил машину:

– Здравствуйте…

– Здравствуй, – кивнул он, пристрастно разглядывая меня и мой ярко-красный "Мерседес”.

– Не подскажете, как на трассу выехать? – спрашиваю.

– Езжай, – отвечает, – прямо, вот и будет тебе трасса. А ты чей будешь?

Поколебавшись почему-то мгновение я как-то неловко ответил:

– Сергей я. Кузнецовых внук… – и смущенно, ибо никогда раньше не приходилось так называть деда да бабушку, добавил "по-взрослому”, – Катерины и Ивана.

Старик с интересом впился в меня неожиданно суровым оценивающим взглядом и, оценив, оттаял, одобрительно сообщив:

– А ты находишь на Ивана-то… Ну а я – Николай Васильевич, помнишь, может? Я-то тебя еще маленького помню. С нашими ребятишками играл.

Все внуки деревни, приезжая на лето, играли вместе. Я силился вспомнить, чьим же дедом был этот, и не мог. Все сухощавые бородатые старики, дожив лет до семидесяти пяти отчего-то становились похожими друг на друга. И в лице этого Николая Васильевича я узнавал черты всех деревенских фамилий, тесно перероднившихся друг с другом за век соседства и товарищества. Тем временем старик с надеждой ждал, что я его узнаю и, наконец, не дождавшись, сообщил с той простотой, от которой сразу становится смешно и тепло:

– Ну, Сивушкó я… А у меня корова паслась, да ушлялась опять куда-то, блудная. Повадилась на лужок ходить… Видать трава ей тáма слаще…. Точно с сахаром ей тама намешали… Вот старуха и говорит: иди, гони домой, а то потёмки… Доить-то в потёмках неловко… – И внезапно спохватился: – А ты теперь где ночуешь-то?

– В машине, – ответил я.

– Так поезжай к нам. Чо одному-то? Нам со старухой вдвоем скучно. Сашка приезжал всего на неделю, да уж уехал. – Я понял, что это был дед Сашки Сивушко, того самого, который давным-давно едва не утонул в озере. И я с остальными мальчишками нырял на глубину, дрожа от страха и холода родниковой воды. Сашку мы спасли и поклялись не рассказывать об этом взрослым, а то заругают и, чего доброго, запретят купаться.

Сашку Сивушко за странную фамилию звали Сивухой. Он обижался и затевал драку. И вот однажды, когда внук в очередной раз вернулся в синяках и ссадинах, дед Николай, чинно усевшись у забора на лавку, с гордостью рассказал нам, мальчишкам, сказку, в которой говорилось, будто фамилия их необыкновенная и происходит от волшебной лошади неведомой масти с сивым ухом, от которой и произошел первый в роду Сивушко. "Кобыла эта была навроде теперешней Сивки-Бурки”, – заключил тогда старик и Сашку стали звать Сивкой.

– Помнишь, где дом-то наш? – перебил мои воспоминания дед Николай.

Я не успел ответить, и он, выставив перед собой ладонь и, порывисто жестикулируя ею, принялся объяснять:

– Вот на трассу выберешься, до села… И второй поворот направо. А там – по левой стороне шестой дом, не промахнешься. Поезжай, а я щас, вот корову пригоню…

Он пошел искать свою "блудную” Зорьку, а я решил его подождать. Как-то неловко было ехать одному в чужой дом, бабуля Сивушко меня, конечно, не узнает… Через четверть часа дед Николай вернулся, весело отчитывая рогатую толстую рыжую коровищу, которая устало топала впереди и время от времени снисходительно косилась на старика.

 

…В село мы с дедом Николаем въехали в машине. А корова брела впереди, беспокойно оглядываясь на свой чудной и нелепый пыльно-красный эскорт иностранного производства.

Процессия сия заинтересовала людей. Увидев незнакомую неместную машину, они спрашивали друг у друга, кто да чей, да к кому это может быть. У дома дед Николай барином вылез из машины: ко мне, мол, чего глазеете. И, хитро взглянув на меня, сказал:

– Хорошая машина. – И неуверенно добавил: – Только шибко аляпая… Так только, для форсу если, в городе… А у нас… – И тогда я почувствовал всю неуместность слишком истошного вопяще-городского цвета своего "Мерседеса”, всю его неискренность и нарочитость, и стало отчего-то совестно. Я невольно опустил глаза, а старик, ничего не заметив, продолжал: – У Сашки тож машина какая-то… Черт ее поймет, американская. – Определение "американская” дед Николай давал всем новым и малопонятным для него вещам. – Но тож красивая. Навроде как у тебя, только белая…

Тем временем на звук мотора выбежала бабушка Сашки Сивушко, баба Рая, и, увидев меня, замерла в воротах:

– Здрасьт… – удивленно кивнула она на мое приветствие и, приставив ладонь козырьком к бровям, словно глядеть приходилось вдаль или против солнца, принялась из-под нее рассматривать меня.

– Не узнала? – захорохорился дед Николай. – Сережка Кузнецов, Иванов внук. В лугах заплутал. А я тож не узнал сразу. А потом думаю: вроде как находит на Ивана!..

Старик Сивушко все говорил и говорил, старуха его не слушала, только расплылась в улыбке и, как родного, обняла, повела в избу. Она не удивилась тому, что я здесь, ничего не спросила и только, как-то жалеючи взглянув на меня, тихо вздохнула: "Вот и нет уж никого, ни деда, ни бабы… Жили, наживали, и отжили”. И уже громче спросила:

– На кладбище-то был?

– Был, конечно, – отвечаю. – Я днем сегодня приехал.

– И мы вот, Сашка приезжал, ходили… Травку там подёргали, позаросли все…

Пёс у крыльца начал рваться с цепи, лай взлетал до фальцета, пес видел меня, чужого, и захлебывался злостью.

– Да замолчи ты! Свои! – грозно топнула на него баба Рая, и он, для верности окинув меня взглядом с ног до головы, притих.

Зачем я приехал сюда, по совести, не знал. Но что-то потянуло сесть за руль, отмахать спозаранку двести километров, чтобы посетить погост. Зачем? И что-то внутри меня настойчиво и как-то поучительно отвечало: "Надо”. Может стареть начал, раз в руины потянуло? Да, вроде бы, рано еще… Нет, то было не старение, то была потребность укорениться.

 

…И дед Николай уже истопил баню. И баба Рая уже подоила корову и "наварила картошек” на ужин, и они оказались такими сладкими и добрыми с молоком и хлебом домашней выпечки, что мне даже идиллически подумалось, что вкуснее этой обычной картошки и черствеющего хлеба я уже очень давно ничего не ел, и вкуснее этого молока ничего с самого детства не пил. Молоко было парным, теплым, густым, пахло нежностью, чистым телом и утренней травой.

За ужином баба Рая спросила:

– Не женился еще?

– Нет, – отвечаю.

– А Сашка наш в прошлом году. Свадьбу сыграли, мы с дедом тоже ездили. Они уж вот с дочкой приезжали, полтора месяца всего.

Улеглись спать. И в темноте, уже засыпая, дед Николай спохватился:

– Сережка, – тихо позвал он меня.

– Чего? – спрашиваю.

– А ты чего в лугах делал-то? На Зайсáн дорогу, что ли, искал?

– На Зайсан. Да только не нашел я дороги, заблудился. Часа два плутал.

– Заросла дорога. Никто не ездит. Я завтра коня запрягу, поедем… В прошлом году запахали дорогу, а в этом поле не сеяно, не пахано. А по пахоте, хоть и по старой, только машину гробить… – Он зевнул. – Ну, спи, Сережка, спи…

 

Мне не спалось. Зайсан был старой деревней, что находилась отсюда километрах в десяти. Точнее, это была уже не деревня, а лишь место, где она некогда находилась. Кусты ирги, смородины и черемухи обозначали места, где некогда стояли дома. Там, в Зайсане, родилась моя бабушка, там жили ее бабушка и дедушка, там они и умерли, где-то там и лежат на позабытом-позаброшенном кладбище. Старые дичающие садочки, одиноко гниющие столбы, ширящиеся с каждым годом лога да заброшенные поля – вот и все, что осталось от большого села, исчезнувшего в далекие пятидесятые годы.

Это то, что я помнил. Пока бабушка была жива, она любила туда ездить, рассказывала, где чей дом стоял, где какая улица тянулась. В раннем детстве я застал еще и дом, в котором выросла бабушка. Он стоял одинокий, холодный, словно иссохший, обветренный брошенный корабельный остов. Кто-то тогда взял меня на руки, поставил в оконный проем, и я заглянул в черноту и сырость брошенного жилища. Только вздыбленный прогнивший пол вспоминается мне теперь, только бездна вскрытого подполья… Потом говорили, что дом сгорел. Кто-то поджег…

"Хорошая была деревня, веселая, – вспоминала бабушка, – песни пели…” Я уснул, и мне снились зрелые августовские поля, зачинающиеся сумерки, слышалась ленивая собачья брехня по дворам, какая-то до боли знакомая бабушкина песня, слов которой было не разобрать, и далекая, сливающаяся с посвистыванием сверчков, тихая гармонь… И снова я был маленьким, и будто снова бабушка сварливо шептала деду: "Тише ты говори, ребятишек разбудишь…”

 

"Тише ты, разбудишь парнишку”, – услышал я сердитый шепот бабы Раи и проснулся. Дед Николай приглушенно бубнил в кухне:

– Вот уж и опять холодает по утрам… Даве управлялся, Быкова Ольга увидала меня в ограде, подошла да спрашиват, кто, мол, приехал вчера. Так и так, говорю, Сережка. Она головой покачала, да и заревела опять. Домой пошла…

– Ну, так ты б не говорил.

– Как я "не говорил бы”? Чо я ей скажу, если спрашиват? – горестно сокрушался старик.

Быкова Ольга, "тёть Оля”, была матерью местного мальчишки Вовки Быкова. И с ним я в детстве играл здесь в "казаки-разбойники”. Мы с Вовкой, было дело, даже считались друзьями… Но вся наша дружба сводилась лишь к совместным утренним рыбалкам.

 

Управившись с хозяйством, дед Николай, запряг свою Карьку, и мы с ним поехали искать дорогу в Зайсан. Пока ехали через село, старик молчал, точно не решаясь заговорить. Наконец решился:

– Есть еще, говорят, дорога в объезд, по трассе – вокруг, с другой стороны… Но, я думаю, километров восемьдесят этого объезду будет. А тут, если как раньше, напрямки – так  не больше десяти… Может, двенадцать…

Он говорил это как-то нарочито громко, не глядя на меня, и мне показалось, что не о дороге думал он. С его языка хотело сорваться нечто иное, но он словно боялся заговорить об этом. С километр проехали молча.

– Вовку Быкова помнишь? – решительно спросил он вдруг.

– Помню, – ответил я и вмиг вспомнил его утренний разговор с бабой Раей и догадался о том, что он хочет сказать.

– Схоронили прошлой еще весной. Забрали в армию. Там и погиб. Мать его с того времени и стала, как помешанная… Он же у нее один был. Приходила сегодня, о тебе расспрашивала.

…Я промолчал. Вовка был на два года младше меня… Тем временем мы свернули с трассы на полевую дорогу, где я вчера встретил деда Николая. Тут он кивнул на небольшой овражек слева и сообщил.

– Вот он, Петькин овражек…

– Какой "Петькин овражек”?

– Гришкин Петька на мотоцикле тут разбился. Недавно, этим уж летом. Жена осталась. Только женился…

Петька был моим ровесником…

– А Ленка замуж вышла, сын у нее, второго ждут. Хотят в город уезжать. А и правильно. Что тут делать? Нам, старикам, доживать. Ведь еслив чо, то и фельшера нет, никого. Хошь – живи, хошь – помирай, все одно – никому не нужен. Колхоз развалился окончательно…

Вдруг он остановил коня, телега, скрипнув, замерла на месте. Дед Николай оглядел округу и, чуть подумав, сообщил:

– Где-то здесь была дорога, – указал он на стену неведомой мне сохнущей травы, – как раз вон на тот околок выходила, правее его… Но! – натянул он вожжи и стал заворачивать Карьку с дороги в заросли. Кобылка удивленно оглянулась и неспешно потянула за собой телегу, приминая хрустящие стебли. – Эх, какое сено погибло!.. – грустил дед Николай. – Мы здесь, бывало, вручную, литовками, и околки даже выкашивали…

– Так здесь же поле было, а не покосы, – поддержал я разговор.

– Но-о-о, – соглашался он. – Тут поле, полоса была, а тама – вон, чуть подале, так то покосы колхозные…

Наконец луг плавно перешел в череду разнотравных полянок, меж которых тянулась межа, густо заросшая конотопом и подорожником – первый признак старой дороги. Так и поехали. По низкому кудрявому конотопу лошадка пошла рысью, и стало весело. Дед Николай принялся-было что-то насвистывать, но зубные протезы мешали чистоте звука, и он, махнув рукой, задумчиво затих.

В перелесках настойчиво искали смерти крупные рыжеватые комары. Дед Николай заботливо сгонял вожжами паутов с тугого конского крупа. Я опасался, что меня укусит какая-нибудь летучая мелочь, и поэтому усердно уворачивался от насекомых.

Несколько раз в детстве я ездил этой дорогой, но теперь не мог вспомнить ни одного куста, ни одного знакомого дерева. Все здесь было теперь для меня новым, все было тою загадочной бессмертной простотой, к которой мое сердце жаждало припасть.

 

…Вскоре вдали завиднелись огромные лога, вдоль дороги, приветствуя, склонились дичающие ветви ирги и черемухи – стареющие ошмётки былых садов. Жадное комарьё бесцеремонно лезло кусаться. Карька то и дело обмахивалась своим знатным хвостом.

Дед Николай, привязав лошадь к гнилому столбу, отправился проводить ревизию черемухи, которая, судя по его невнятному бормотанию, в этот год хорошо уродилась. Я же смиренно бродил по округе, пытаясь угадать то место, где стоял дом, в котором выросла моя бабушка. Я шел по траве, и она мягко приминалась, чуть похрустывая, под моими ногами. Шел, пока не остановился на краю огромного оврага, на дне которого светлело иссохшее пятно белой глины.

– Пруд здесь был. Пересох, видать, – прокомментировал подкравшийся сзади дед Николай и, точно стесняясь своей заботливости, нерешительно добавил: – Ты, это, на краю-то не стой. Обвалится – не дорого возьмет…

Я послушно отступил на шаг назад.

– Растут лога, – кивнул дед Николай на стоявший неподалеку, тоже на краю обрыва, куст ирги, свесивший над склоном половину своих корней. Была в этом кусте, пересохшей реке и заросшей дороге какая-то особенная, пронзительно-светлая романтика. И солнце светило здесь не во имя одиночества, а во имя приобщения.

– А бабушкин дом не здесь стоял? – спросил я деда Николая. Уж больно понравился мне куст, нависающий над солнечно-желтой глиняной бездной.

– Не знаю, – отозвался старик и, подумав, вспомнил. – Она говорила, что у них рябина росла в саду. – Он оглядел округу. – Поискать надо рябинку. Где она, там и был их дом… Долго стоял, да сжег кто-то. Пожар здесь был, кладбище тоже горело.

– А где оно?

– А по ту сторону лога. Видишь околок березовый? Оно и есть. А ты, что ли, и туда собрался? – Дед Николай заглянул в овраг и сердито обратился ко мне таким тоном, точно я был дитя неразумное: – Через овраг, напрямую я тебя не пущу. Склон-то крутой – чисто обрыв. Та сторона, вроде, пополóже, но тоже не сильно разбежишься. Если только в обход. Пойдем, а то еще заблудишься. И, это, брюки в носки заправь, в траве всякие водятся… змеи, клещи, насекомые. За мной иди.

Мы пошли по-над логом, огибая его.

– Сережка! – через несколько минут окликнул меня дед Николай и оглянулся: –Идешь?

– Иду, – отозвался я.

– Скажи, а что ты там увидеть хошь? Кресты-то и те на могилках, если не сгнили, то сгорели. Там и могилок-то уже не различить, наверное…

– Не знаю. Тянет что-то. Потребность есть… – Я помедлил и все же добавил показавшуюся мне чересчур громкой фразу: – Поклониться им, бабушкиным деду да бабке.

– А на что тебе им кланяться? – Неожиданно строго спросил дед Николай. – Ты хоть имена-то их знаешь?

– Знаю, – чуть обиделся я на его тон. – Дед Максимом был, бабушка… – я понял, что забыл ее имя, – Пелагея… или Прасковья… – Мне стало стыдно и я признался: – Забыл.

– Полиной ее звали, бабкой Полиной. Я еще парнишкой совсем был, помню ее. Хорошая бабка была, добрая… Часто ребятишек, своих, чужих – все равно – привечала.

 

  …Кладбищенский околок оказался на удивление сумрачным. Старые березы, точно липы над аллеями в старых поместьях, тесно переплелись кронами; навек переплелись… Трава на бугристой неровной земле была густой, низкой, сильные сытые стебли тесно жались друг к другу.

"Бабушка с дедушкой там, под культяпой березкой, рядом лежат”, – вспомнил я бабушкины слова. Но как отыскать эту самую березку? Я решительно не мог разобраться, какому из этих кривых стволов больше подходит эпитет "культяпая”.

– Дед Николай, какая из этих берез культяпая?

– Не знаю… а на что тебе?

– Бабушка говорила, под ней они…

– Не знаю я… Все они по-своему культяпые, какую ни возьми.

Я почувствовал отчетливую потребность войти вглубь околка, точно позвал меня кто-то, тихо и ласково. Та самая сила, которая не пустила сюда вчера меня, бессмиренного и городского, приветила сегодня меня, пешего и робеющего.

Я посмотрел под ноги, и шагнул между, как мне показалось, двух бугорков. Дед Николай ухватил меня за рукав и потянул назад:

– Чо, совсем ума нет?! Здесь не поймешь, где межа, где могила! И провалиться не долго…

Я поднял глаза и замер: в глубине кладбища, под одной из берез, что высилась меж двух черных пней, стояла серая собака и глядела прямо на меня.

– Волк?! – прошептал я деду Николаю.

Он сразу встрепенулся и шепотом спросил:

– Где?

– Там, под березой… Под культяпой. 

Дед Николай обшарил взглядом округу и, тихонько матюгнувшись, принялся приговаривать: "Святой Георгий, обереги меня от зверя лютого, от зверя злого, от хорта с хортенятами”.

– Стой, Сережа, не двигайся, – шептал он мне и вновь повторял свой заговор.

Волк долго стоял неподвижно, словно чего-то ждал, вперив в меня свой пронизывающий допрашивающий взгляд. Наконец он развернулся и пошел от нас прочь.

– Пошли, пошли отсюда, – заторопил дед Николай, подталкивая меня, – Иди, иди вперед быстрее. – Он беспокоился о Карьке, что паслась на другой стороне оврага.

– Откуда здесь волки-то? – спросил я.

– Места-то нежилые… – неопределенно объяснил дед Николай.

 

…На обратном пути дед Николай рассказал, что зимой волки подходили к самому селу, выли аж у самых огородов. В Петькином овражке мужики убили волчицу и целый выводок щенят.

 

В селе домой поехали не сразу, а остановились у озера напоить коня. Где-то здесь я купался в детстве. Тогда вода была хоть и не голубая, но зеленоватая, теперь же она желтела, мутнела, и не то что человеческие лица, но даже небо уже с трудом отражалось в ней. Конечно, стоял август, вода начала цвести, но все же… Слишком сильно былое озеро напоминало болото. Вода пахла чем-то тухлым.

– Не налилось озеро в этом году весной. Думали, совсем пересохнет. Лужа вот осталась.

Озеро стало раза в три меньше того, что помнилось мне из детства.

– Знаешь, Сережка, говорят, что пруды и озера вымирают вместе с людьми… Высыхают или заболачиваются… – грустил дед Николай. – Видать, верно говорят…

– А купаются сейчас в озере?

– Купались летом. Щас-то уж поздно. Зацвела вода. Искупаться, что ли, хочешь?

– Да, – признался я.

– Лишая какого-нибудь подхватишь, – предупредил дед Николай.

– В природе все стерильно, – возразил ему я, окинул критическим взглядом теплую жижу озера и, раздевшись, решительно вошел в его воды, словно принимая крещение.

 

…Под вечерние сумерки я засобирался в город. Кончалось воскресенье, завтра нужно было идти на работу. Завтрашнее городское утро будет таким же, как и множество до него: выстывшим, туманным и суетливым. Завтра мой внезапный вояж будет казаться либо нелепой глупостью, либо идиллическим сном…

– Ведь в потёмках уж в город-то приедешь, – переживала баба Рая. – И дорога лесом… Да один еще едешь. Сейчас столько всяких бывает… Страшно ведь. Может, все-таки утром бы поехал? – призывала она меня к здравомыслию. – Или бы уж ехал пока светло было. А то дождался темноты…

– Сколь ехать-то будешь? – деловито осведомился дед Николай, скрывая тревогу.

– Часа три с половиной, может, четыре.

– Ты приезжай когда… – бормотал старик, не зная, что бы еще сказать. – Ну, давай, поезжай, а то темняется… Матери с отцом привет передавай.

– Сережа, я тут Сашкин адрес тебе написала и телефон, – тихо говорила баба Рая, она уже начала скучать по внуку, да и по мне, наверное, тоже. – Он был, дак спрашивал про тебя. Может, встретитесь когда. – И она протянула мне уголок газеты, на котором химическим карандашом были выведены кособокие подслеповатые строчки.

– Баб Рай, спасибо вам с дедом. Ты возьми вот, пожалуйста… – я осторожно подал ей свернутую пополам тысячную банкноту, которую в городе в шутку звали "рублём”: столь быстро она испарялась в магазинах и ларьках.

Баба Рая взглянула на меня так, что мне стало стыдно, и я, словно школьник, уперся взглядом в землю, но повторил:

– Возьми, баб Рай…

– Ишшо чо выдумал?! – обиделась она. – Что мы, чужие, что ли? Сроду ребятишки росли, так не делили на своих и чужих. Все свои были. Прибежит, бывало, орава: свои, соседские… Всех кормили, жалко ли… Все так жили. Не люди, что ли? Убери сейчас же! – Она выдернула у меня из рук бумажку и засунула мне в карман. – Ну, поезжай, а то дотянешь совсем до темноты. Поезжай, поезжай, – подтолкнула она меня к машине.

 

И я поехал… Зеркало заднего вида отразило мне две низенькие старческие фигуры, сиротливо остающиеся доживать. Баба Рая подняла руку и щедрым, размашистым движением ласково перекрестила меня вслед, что-то зашептав. Наверное, и Сашку она провожала также… Помахала рукой и краешком платка принялась вытирать глаза – заплакала.

На повороте я посигналил им, окинул в последний раз фотографирующим взглядом, запоминая навек, и впился глазами вперед, тщетно пытаясь убедить себя в том, что родина моя – город, ибо там я впервые вздохнул, пошел в школу и полюбил. Я знал, что сюда больше не вернусь, а если и вернусь, то не скоро. Никто меня здесь не узнает, и уже вряд ли вспомнит, и дед Николай с бабой Раей займут свои вечные травные постели. И я, конечно же, так и не решусь позвонить Сашке, и уж, тем паче, заявиться к нему в гости. Идя друг другу навстречу там, на городских улицах, мы не заметим друг друга, а заметив, вряд ли узнаем.

"Озера вымирают вместе с людьми…” И все-таки, грусть моя была светлой. Пусть, быть может, и сюда, как и в Зайсан, одной из вёсен густо зарастет дорога и сольется с лугами и непахаными полями. Пусть вместо людей, словно духи предков, в садах будут ходить волки. В конце концов, быть может, так надо, быть может, так должно быть: прошлое умолкает и растворяется в травах… Но, все же, мы увереннее и тверже шагнем вперед, в ночь, на дальнюю, по-русски ухабистую и причудливо извилистую дорогу, зная, что за спиною – корни наши, которые мы не вправе ни забыть, ни поменять, ни обесчестить. И корни эти подобны двум незримым крылам за нашими спинами, крылам, которые однажды унесут и нас на другой берег Леты, за степенные воды, в цветущие плодоносные сады.

 

…Я глядел сквозь лобовое стекло во мрак будущего мгновения и чувствовал, что, прячась за каждым разлапистым березовым стволом, за каждым холмиком, хоронясь в каждом овражке, бежит вдоль дороги тот самый, виденный утром, старый волк, оберегая меня… И было стыдно. Ладони словно обжигались о руль, иноземная строптивая машина ревела всем своим нутром, страдая от русской ностальгической прелести пыльной щебневой дороги, а в кармане рубашки проедала душу голубенькая, сложенная пополам полоска бумаги с ледяной надписью "тысяча рублей”.

 

 

…Подъезжая к городу, я взялся за телефон. Индикатор сети только-только начал проклевываться на крохотном светящемся экранчике, но ждать я почему-то не мог.

– Здравствуй, Лиза. Это я.

– Привет! – Я почувствовал, что там, в сорока минутах от меня, она улыбается.

– Не спишь еще?

– Нет. Ты уже приехал?

– Нет еще. Просто ты очень нужна мне, Лиза.

– Что-то случилось? – встревожилась она от моей неосторожной фразы.

– Да. Я кое-что понял и боюсь забыть, боюсь осмыслить и не поверить себе.

– Что случилось, Сережа? – тревожилась она.

– Что там с ним? – услышал я в трубке глухой недовольный голос ее отца.

– Лиза, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Чтобы дети, понимаешь, чтобы собаки, внуки, чтобы стареть вместе!.. Потому что так надо, так повелось, так правильно.

…Потому что так нам тепло в росной зябкости утра, и тьма становится сестрою света. И в пути нашем мы не одиноки.

 

Все березы похожи друг на друга, ровными да стройными стоят на отшибе молодые. Постоят-постоят, да и сломятся. А коряжная старость в сумрачных душных густотравных околках бережно холит всем колхозом свою культяпую, но помнящую и крепкую смену.

Категория: Екатерина Климакова | Добавил: NeXaker (04.07.2011) | Автор: Екатерина Климакова ©
Просмотров: 2729 | Рейтинг: 0.0/0

Всего комментариев: 0
avatar
Форма входа


Рекомендуем прочесть!

Прочтите в первую
очередь!
(Админ рекомендует!)


Павел Панов

Евгений Черников

Валерий Мазманян

Михаил Четыркин

Сергей Окулов

Нина Буйносова

Сергей Симонов

Николай Мережников

Елена Игнатова

Вера Кузьмина

Владимир Потоцкий






Объявления

Уважаемые авторы и читатели!
Ваши вопросы и пожелания
вы можете отправить редакции сайта
через Обратную связь
(форма № 1).
Чтобы открыть свою страницу
на нашем сайте, свяжитесь с нами
через Обратную связь
(форма № 2).
Если вы хотите купить нашу книгу,
свяжитесь с нами также
через Обратную связь
(форма № 3).



Случайный стих
Прочтите прямо сейчас

20 самых обсуждаемых



Наши издания



Наш опрос
Некоторые пользователи предлагают сменить дизайн нашего сайта. Как вы к этому относитесь?
Всего ответов: 57

Наша кнопка
Мы будем вам признательны, если вы разместите нашу кнопку у себя на сайте. Если вы хотите обменяться с нами баннерами, пишите в гостевую книгу.

Описание сайта



Мини-чат
Почта @litclub-phoenix.ru
Логин:
Пароль:

(что это)


Статистика

Яндекс.Метрика
Онлайн всего: 3
Гостей: 2
Пользователей: 1
NeXaker
Сегодня на сайт заходили:
NeXaker, uma
...а также незарегистрированные пользователи

Copyright ФЕНИКС © 2007 - 2022
Хостинг от uCoz