Суббота, 21.10.2017, 20:50
Приветствую Вас Гость | RSS

  ФЕНИКС литературный клуб


Категории раздела
alaks
amorenibis
Элла Аляутдинова
Арон 30 Sеребренников
Вячеслав Анчугин
Юлия Белкина
Сергей Беляев
Борис Борзенков
Марина Брыкалова
Ольга Вихорева
Геннадий Гаврилов
Сергей Гамаюнов (Черкесский)
Алексей Гордеев
Николай Данильченко
Артем Джай
Сергей Дорохин
Маргарита Ерёменко
Яков Есепкин
Андрей Ефимов
Елена Журова
Ирина Зайкова
Татьяна Игнашова
Борис Иоселевич
Елена Казеева
Марина Калмыкова
Татьяна Калмыкова
Виктор Камеристый
Ирина Капорова
Фёдор Квашнин
Надежда Кизеева
Юрий Киркилевич
Екатерина Климакова
Олег Кодочигов
Александр Колосов
Константин Комаров
Евгений Кравкль
Илья Криштул
Сергей Лариков
Джон Маверик
Антон Макуни
Александра Малыгина
Зинаида Маркина
Ян Мещерягин
Нарбут
Алена Новак
Николай Павленко
Анатолий Павловский
Павел Панов
Иван Петренко
Алексей Петровский
Татьяна Пильтяева
Николай Покидышев
Владимир Потоцкий
Елена Птицына
Виталий Пуханов
Евгений Рыбаков
Иван Рябов
Денис Саразинский
Роман Сафин
Иван Селёдкин
Тихон Скорбящий
Елена Соборнова
Елена Сыч
Константин Уваров
Владимир Усачёв
Алексей Федотов
Нара Фоминская
Луиза Цхакая
Петр Черников
Сергей Черномордик
Виктор Шамонин (Версенев)
Ирина Шляпникова
Эдуард Шумахер
Поиск
Случайное фото
Блоги







Полезные ссылки





Праздники сегодня и завтра

Права
Все права на опубликованные произведения принадлежат их авторам. Нарушение авторских прав преследуется по Закону. Всю полноту ответственности за опубликованную на сайте информацию несут авторы.

Стихи и проза

Главная » Стихи и проза » Авторские страницы (вне сообществ) » Павел Панов
Павел Панов

Певцы
Дождь шел третью неделю. В тайге было сыро так, что земля чавкала, а экспедиционные собаки не могли найти себе место, жались к палаткам – хоть один бок да сухой. В отряде от безделья начались мелкие стычки, Ахмед опять доставал Композитора, и все это в любой момент могло закончиться большой дракой, когда в ход пойдут охотничьи ножи, топоры, - это уже было не один раз, и все в период затяжных дождей, то есть, по дури.
- Надо сегодня дежурить всю ночь, - сказал Андрей, сдавая карты.
- А мы что делаем, шеф? – удивился Толян, крепыш-топограф. – Ты – начальник отряда, если скажешь, что игра в преферанс на всю ночь, от вечернего сеанса радиосвязи до утреннего, не есть дежурство… Ну, то тогда мы снимем с гвоздя штатное оружие и будем патрулировать лагерь. По периметру. И кричать при этом: «Слу-у-у-шай!»
- Я – пас! – сказал Михалыч, старший геофизик и потер желтую, как подвядшая дынька лысину. – Пас, в смысле карта не прет. А дежурить, сынки, надо.
- Двое нас! Тоже пас! – сказал Толян. – Плакать надо Михалыч, карта слезу любит.
- Ну, тогда играем… Шесть бубён! – объявил игру Андрей, глядя на коллег поверх пижонских позолоченных очков.
- Кто играет шесть бубён, то бывает… обманён! – сказал машинально Михалыч.
Преферансные шутки-прибаутки за пошлость не считались, так – фольклор, пауза и возможность посчитать взятки.
- Вист! – сказал Толян.
- Да тоже вист! – лихо подхватил Михалыч.
В ближней палатке рабочих, где жили одни бывшие зэки, вдруг взорвались голоса, долетел отборный лагерный мат, игроки отложили было карты, привстали, но там высоко и фальшиво начал хохотать Композитор, а потом и все остальные заржали.
- Ну почему именно геологии так везет на зэков? – задал риторический вопрос Толян.
- А куда их! – решил поддержать тему Андрей. – Сидит в стране примерно полтора миллиона, выходят, в смысле откидываются, сотни тысяч каждый год. Здесь хоть адаптируются немного, с одной стороны – свобода, с другой – тайга, бежать некуда. Воровать – только тушенку на кухне… Ну, попробовали они у меня в прошлом сезоне… Помните, чем дело закончилось? Ахмед с нукерами три ночи в засаде сидел, потом принесли двух бичиков… связанных… король! Туз! Я же говорил: своя игра будет, зря время теряли, картами шлепали. Принесли и просят: увольняй, начальник, не то удавим – у своих воруют.
- Ахмед – из бандитов, а Композитор за что сидел? – спросил любопытный еще, по молодости, Толян.
- По дурному делу. Нет, конечно, было убийство, зарезал свою молодую жену после первой же брачной ночи, семнадцать ножевых ран… Сдавай, Михалыч! Говорил же, что ваши не пляшут, у меня еще в пичке марьяж был.
- Ага… Я иду в пичку и покойничек – в пичку… Семнадцать ножевых? Ничего себе, а все под придурка косит! – удивился Толян.
- А он придурок и есть. Женился, а тут выясняется, что его девку кто-то уже попробовал. Так он, сам рассказывал, ногу свою резал, чтобы кровь добыть. Шесть первых!
- Во карта прет шефу! А кровь-то зачем?
- Дурак ты, геодезия! – сказал Михалыч. – Он же из деревни какой-то с дикими обычаями, там после первой брачной ночи родители молодых на ворота простынь с пятном крови вывешивали, мол, смотрите – девка наша честная была. А тут прокол, пришлось жениху себе ногу резать…
- Почему ногу-то? – снова не понял Толян, морща юный лоб.
- Чем топограф отличается от столицы Камбоджи? – спросил Андрей и сам себе ответил. – Столица Камбоджи – Пном Пень, а молодой топограф – пень пнем. Шутка юмора. Руку, горло, лицо и другие части тела резать нельзя было – увидят гости бинты, не поверят, что кровь невестина, шептаться будут, а нога – под штанами, там не видно. Играйте!
- А потом, значит, погулял на своей свадьбе, молодую жену зарезал и на зону пошел?
- Ага! Так и было. «Пятнашку» дали, потом еще на зоне четыре года прицепом, только сейчас откинулся. Почти двадцать лет.
- Кстати, а почему у него кличка такая – Композитор? С его-то рожей… Жуть!
- А он по паспорту Бородин, у них на зоне пахан грамотный был, классической музыкой интересовался.
- Тихо! Ага… Вроде наши кадры выползли из палатки, пойду, посмотрю! – сказал Андрей, встал и надел свою кожаную ковбойскую шляпу.
- Наган возьми! – вполне серьезно посоветовал Михалыч.
- Да из него только стреляться от несчастной любви, и то – в упор. Говорил же в спецотделе – списывать их надо, это же не оружие, а чапаевские раритеты.
Рабочие из ближней шатровой палатки толпились у летней кухни. Ахмед сидел, подвернув ноги калачиком на обеденном столе, качался. Глаза у него были белые – или опять начифирился до дури, или просто запсиховал, накручивая себя. У Композитора изуродованная раньше на зоне морда была теперь еще и разбита, он сидел рядышком, смеялся, хлюпал, утирая кровавые сопли.
- Мы это, начальник… пошутили тут! – сказал Ахмед, глядя мимо.
- Ну-ну, не перешутите только! А то до конца сезона осталась неделя, полторы от силы, лучше уж вернитесь в город с деньгами и без проблем.
- С дэньгами? – встрепенулся Ахмед. – Точно – с дэньгами… Ладно, все нормалёк, начальник, ты иди, отдыхай.
- Ахмед!
- А?
- Ты – за старшего, не забывай.
- Я всэгда за старшего.
Рабочие потянулись в свою большую шатровую палатку, Андрей еще постоял под дождем на всякий случай, потом пошел доигрывать в преферанс, как будто кому-то это удалось хоть раз сделать – доиграть эту игру до конца.
- Слушай, Андрей, а как ты догадался, что Ахмеда надо за старшего в палатке назначить? – спросил Толян. – Я же помню – приходим по весне в отдел кадров, а там вдруг стало не протолкнуться - в коридорчике сидят на корточках эти кадры. Все, бичи прилетели! Значит, весна, господа! Примета такая народная.
- Я с такими орёликами… Десять лет уже. Короче, нюх! Кстати, они у меня все сезоны как звери вкалывали, нет, не только за деньги… «ты, начальник, нам на болячку не давишь, наряды закрываешь правильно» - вот за это работали, - признался Андрей.
- Да так вся страна работала и работает! Лишь бы на болячку не давили, – пожал плечами Михалыч. – Нас, геологов, и товарищ Сталин не трогал. Так, ребята, помяни черта к ночи, тут он и явится! Во, карта поперла…Мизер! Вот так играть надо! Вы пока картишки кладите, сверяйтесь, я дорасскажу. Сроки давали нашему брату, как и всем, статья пятьдесят восьмая, враг народа… Только не на зону посылали, а в экспедицию, в тундру. «Комсомолец, на самолет!» - мы бокситы искали, алюминий для страны, гонка вооружений – мы по урану пошли… А уж золото, как у нас сейчас, так это всегда нужно было стране. Охранник, то бишь вертухай, идет рядом с тобой, с автоматом или с карабином, вроде охраняет, а вроде и рабочим – рюкзак с образцами тащит, козел.
- Михалыч, чистый мизер! Неловленный.
В палатке у бывших зэков снова заорали дурными голосами, было слышно, как припадочно забился Композитор, а потом – опять глухие удары, похоже, били всерьез.
- Ладно, я схожу! – снова бросил карты Андрей.
- Мы с тобой! – подскочил Толян. – Я вон карабин возьму…
- И сразу драка будет. Со стрельбой и непредсказуемыми последствиями. Сидите здесь, мужики. Если уж начнется, стреляйте поверх голов или по ногам, но тогда уже - не останавливаясь, пока не лягут - руки за голову, или не побегут в лес.
- Ладно, не пужай! – сказал Михалыч. – Покуражатся они, и спать лягут.
В палатке у бывших зэков было накурено так, что керосиновая лампа чадила, а у Андрея даже его пижонские золотенькие очки запотели.
Композитор сидел, запрокинув голову. Лицо его, и так страшное от старого шрама, рассекшего голову наискосок: губы, нос, лоб и лысеющий череп, - сейчас было еще и вымазано кровью. Лопнувшим тросом или куском арматуры попотчевали на зоне гражданина Бородина – он об этом не говорил, но было видно, как лагерный коновал когда-то сшил его рожу сикось-накось, и вот эти руины человеческого лица сейчас шевелились жалобно и беспомощно.
- А, начальник! – сказал Ахмед, скаля чистые белые зубы. – В гости пришел?
- Ага. С дружественным визитом, - сказал Андрей ворчливо. – Как ракетный крейсер «Варяг» в порт к сомалийским пиратам.
- Х-ха! Шнырь, налей начальнику блатной каши!
- Ахмед, ты же знаешь, я не чифирю.
- Держи, это простой чай, «индюшка» со слонами. Можно сказать, слабенький, вон на дне кружки всю родню видно.
- Спасибо. Сахар подвинь! – попросил Андрей и покосился на бумажки на столе, на которых было написано «1000 руб.», «5000 руб.»
- Снял бы ремешок с волыной, отдохнул. А то я вижу, тебе ствол на яйца давит! – добрым голосом сказал Ахмед.
- Ништяк, Ахмед, я потерплю! У вас тут обстановочка: сопли, вопли, кровь вот…размазана. Входишь, как дрессировщик в клетку с дикими зверями, ты уж извини за откровенность. А дрессировщику по штату волына положена, это инструмент производства. Ап! И тигры у ног моих сели.
- Понял, начальник! – ухмыльнулся Ахмед. - Да у нас все спокойно. Сидим вот, как и вы, в картишки играем, только вы в интеллигентный преферанс, а мы попросту - в буру.
- На интерес играете или на «раз-два по морде»?
- Обижаешь, начальник. Все культурно – на дэньги играли. Ты же нам честно говорил – кто сколько по нарядам заработал, вот… нарисовали.
- А почему у Композитора морда разбитая? – резко спроси Андрей.
- Так он, дурачок, проиграл весь свой заработок за сезон, обиделся, ручонками махать начал.
- Бородин, так дело было?
- Да! Мы с этим гадом в одном отряде под Воркутой были, а он… - взрыднул Композитор.
- И что за предъявы? Ну, в натуре, были у одного хозяина… Так я никому карты насильно в руки не совал! – развел руками Ахмед, и было видно, как мышцы бугром перекатились на груди и плечах.
- Ахмед! А ведь он сдохнет! – весело сказал Андрей. – Я зимой буду сидеть в камералке, в конторе то есть… А кроме меня на работу его никто не возьмет, он воровать пойдет. А там – или убьют, или опять посадят.
- От меня-то ты что хочешь, начальник? Чтобы я ему дэньги назад отдал, да еще и извинился? Так нэ дэлают, ты знаешь! – сверкнул глазами Ахмед.
- Да, так не делают… - задумался Андрей. – Хороший у вас чай, с дымком… Ладно, давай с другого бока зайдем. Ты, когда в городе нарисуешься, куда вначале пойдешь?
- В кабак пойду! Как человэк!
- Это понятно. Шнырь, ну-ка изобрази официанта. Полотенце на руку, вот так… поклонись…да зубы свои гнилые не скаль! Ну, милейший, принеси нам чего-нибудь… фирменное!
- Так у нас только макароны с тушенкой, начальник! – растерялся Шнырь.
- Ну, это как назовешь блюдо! Можно и так: паста болоньез по-итальянски, альденте, то есть, слегка недоваренные.
- Гы-гы…
- И сбегай на кухню, скажи, я приказал: компот из персиков, сгущенку, конфеты там есть…шоколадные…- сделал щедрый жест Андрей.
- Гуляем, начальник? – усмехнулся Ахмед.
- Играем. Репетируем твое возвращение в цивилизацию. Что еще в кабаке делают, Ахмед?
- С женщинами танцуют!
- В тишине что ли? Музыку вначале надо заказать!
- Да у нас в приемнике батарейки сдохли!
- Какой приемник, дорогой! В кабаке же всегда живая музыка! Вот у нас есть целый Композитор, он споет! – подначил Андрей.
- Понял, начальник! Играем, да? Эй, ты! Композитор! Не видишь – народ песен хочет, задушевных, в натуре! - прикрикнул Ахмед.
- Да не умею я петь! – огрызнулся Бородин.
- Спой как умеешь! – сказал ласково Андрей. – Мы же в кабаке, а там песни не бесплатно же…
- Не понял! – размазывая густеющую кровь по плешивой голове, спросил Композитор. – Платить, что ли, будете?
- Так уж сразу и платить! – засмеялся Ахмед. – Спой, падла, задушевную, я тебе сотню баксов прощу.
- Я блатные больше знаю… - даже застонал от досады Бородин. – Правда, простишь целую сотню долларов?
- Да сукой буду!
- Ну, только по курсу Центробанка! – уточнил Андрей.
- Давай вот эту: ромашки спрятались, поникли лютики… - хрипло пропел со своим кавказским акцентом Ахмед.
- Да я слов не знаю, Ахмед! – снова заканючил Композитор.
- А мы сейчас вспомним все вместе, нэ может быть, чтобы целый народ – и одну свою песню нэ вспомнил!
Вспоминали, спорили, орали, кому-то дали в рыло, но через полчаса написали слова песни на бумажке.
- Пой, Композитор!
Бородин взял бумажку, Шнырь тут же посветил ему угодливо, поднеся керосиновую лампу. Певец с минуту шевелил рваными губами, шрам через все лицо налился кровью – он проговаривал про себя слова песни.
- Русская народная песня «Ромашки спрятались»! – объявил театральным голосом Шнырь.
Композитор закрыл глаза, сжал пальцы в тяжелые кулаки, потряс ими перед собою, закрутил головой, закручинился и взвыл сипло:
- Рома-а-а-ашки… спрятались! Поникли! Лютики!
Звук собственного голоса, который не говорил, не орал, не крыл матом, а что-то пел, да еще про ромашки, произвел на старого зэка ошеломляющий эффект, он отшатнулся, выпрямился и, роняя, мелодию, повторил увядающим голосом:
- Лю-ти-ки…
- Давай, Композитор! Давай, наяривай! Затаил талант, падла! Зарыл в землю! – заорала почтенная публика.
Бородин глотнул воздуха беззубым ртом и выдал фальцетом:
- Когда застыла я… - Фраза от женского лица смутила его, но никто не свистнул, не заржал презрительно, и Композитор дотянул, почти попадая в мелодию, - … от горьких слез!
А уж самый сок, самый цимус, бабий вопль на все века орала вся палатка, все пятнадцать бывших зэков, а ныне - рабочих геофизической партии, что искали и нашли золото для Страны, - как они все дружно рванули: «Зачем вы, девочки, красивых любите?!!» – что даже экспедиционные псы возлаяли было с перепугу, а потом подтянули дружным и веселым воем.
Песня была спета. Спета! Может быть, первая лирическая песня в жизни гражданина Бородина по кличке Композитор.
- Все! Сотню баксов простил! – театрально хлопнул по столу Ахмед. – А тэпэрь про нашу Совэтскую Родину!
Композитор думал, гоняя по лбу волнами морщины, его шрамы покраснели, рассеченные губы шевелились.
- «Враги сожгли родную хату!» - объявил он, наконец, сиплым басом.
- Хороший песняк! – одобрил Ахмед. – У меня отэц воевал. Говорят, убили под Бэрлином.
- Что, тоже танкистом был, как в фильме «Отец солдата»? – спросил Андрей для поддержания климата.
- В зондер-команде сперва, а потом бросили на передовую, Бэрлин защищать, - сказал просто Ахмед.
- М-да… У нас в России иногда полезно уточнять – за кого воевал…
- Он за всэх воевал! Сперва за наших, потом его отца, моего дэда, вместе со всем народом сослали на Иртыш, они там мало-мало передохли, а немцы в аул зашли, отэц к немцам пошел. Заставили. Ладно, чего базарим? Пэть надо!
С минуту Композитор сидел, настраиваясь на песню.
- Да ты не дрейфь, певун! – хохотнул Ахмед. – Слова забудешь – подскажем.
- Враги сожгли родную хату! – грустно сказал Бородин. И повел дальше речитативом, подтягивая в самых грустных местах.
Бывшие зэки сидели, сосредоточившись. Многие опустили головы, а у Баклана, сидевшего рядом с керосиновой лампой, катались на скулах желваки, и нехорошо дергалось лицо.
«Мне еще здесь истерик с пеной на губах не хватало!» - быстро подумал Андрей и тут Ахмед, поймав его взгляд, хлопнул в ладоши:
- Стоп! Извини, дорогой! Хорошая песня… но вот непонятки у меня! Вот ты спэл «травой заросший бугорок»? Да? А сейчас поешь «на серый камэнь гробовой». Да? Так там бугорок был или плита из камня?
- Так в песне сказано, я точно помню! – оглянулся на публику Композитор.
- Все помнят! Я сам сто раз слышал, а сейчас заметил – удивился! Нэт, не могло плиты быть, плита – это дорого, когда брата менты убили, я на свободе был, сам хоронил, знаю.
- Послушай, Ахмед! Это литературный образ, соображаешь? Ты в школе учился?
- Слушай, начальник! Ты гонишь! Какой образ, а? Там – бугорок, здэсь камень! Плита!
- Нет ни слова про плиту! Ну, понимаешь, рядом с дорогой, с бугорком был камень, он на него и поставил!
- Да? А ты не пробовал на камень открытую бутылку горькую поставить? А? Эквилибрист!
- Ишь ты, слова он какие знает! Ну тогда я тебе вот что скажу… Как геолог… то есть геофизик, но который изучал минералогию… Есть такие горные породы, называются сланцы – они плоские, есть слюда – биотиты, мусковиты,они тоже плоские, некоторые диабазы имеют такую трещиноватость…
- Слюшай, хорош, а? Профэссор! Башка лопнет! Пусть будет, да? На камень, так на камень! Хорошая песня была, я за нее триста баксов прощаю!
- Да вы у меня неслабо заработали за сезон! – сказал с удовольствием Андрей. – За песню по триста долларов… Однако!
- Блатную! Блатную! – раздались крики с галерки.
- Ну, вот эта… В кейптаунском порту, с пробоиной в борту… - начал Композитор.
- Это – блатная?! – удивился Андрей.
- В натуре! – заверили бывшие зэки. – У нас пели.
Песня оказалась безбожно исковеркана, переврана, непонятные для блатных слова менялись на созвучные, но совершенно бессмысленные в этом тексте, добавилось лагерной слезливости и простой пошлятины. И ритм был у песни сложный, не для Композитора.
- Стоп! – не выдержал издевательства над любимой песней Андрей. – Я, конечно, не зануда и понимаю, что из песни слова не выкинешь, но, други мои, послушайте сами: «В кейптаунском порту, с пробоиной в борту «Бабетта» поправляла такелаж». Вдумайтесь, ну!
- Ну, типа, ты начальник, спрашиваешь – кто такая Бабетта? – вдумался Композитор. – Бабец какая-то?
- Ясно. Не знаем. А такелаж?
- Ну, юбку там одернула, морду припудрила?
- Молчи, колхозник! – сказал развеселившийся Ахмед. – Вам, землеробам, эти слова неизвестны. Такелаж – это на парусном судне оснастка – реи, ванты, понял, да? Я на «Крузенштерне» курсантом был, то мы… Ладно, проехали! А ты, начальник, зацепил их, да! Ой, поймал! С пробоиной в борту поправлять такелаж, это все равно, Композитор, что тебе, например, пузо пером проткнут, а ты первым делом пойдешь в парикмахерскую, прическу поправить. А ты, начальник, глазастый. Все видишь. Так ты и у Пушкина косяки найдешь.
- Пушкин песен не писал, - машинально сказал Андрей. – Романсы на его стихи писали, было дело…
- А эта:
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хазарам,
Их села и нивы за дерзкий набег
Поверг он мечам и пожарам! – пропел Ахмед достаточно чисто, голос у него был низкий, с хрипотцой, где-то даже музыкальный.
- Обрек… - сказал Андрей, продолжая думать о своем.
- Не понял!
- Слово такое… старое… русское. Обрек. Села и нивы. М-м-м…
- Что, начальник, зуб заболел? – заботливо спросил Ахмед.
- При чем здесь зуб! Какие села? Какие нивы? Хазары же кочевники были – рожь не сеяли, в селах не жили! Слушай, Ахмед, давай завяжем с этим делом! Дальше просто страшно. Даже Пушкин ошибся!
- Нэ мог Пушкин ошибиться! Он был гений, да?
- Так ты сам слышал! – пожал плечами Андрей.
- Это… Погоди! Это Вещий Олег попутал. Думал – хазары, а это – соседний князь. Он его села и нивы… короче – в расход, а потом говорит: «Прости, брат! Рамсы попутал! Давай на хазаров все спишем!» А тут – змея! И не с кем уже разборки вести! Все правильно Пушкин написал! Дальше пэть будэм!
- Слышь, Ахмед! Посчитай, сколько я тебе еще должен, - попросил Композитор.
- Ладно, будем считать пятьсот! Всю ночь тебя обыгрывал, помнишь? Какие там еще не пели? Давай, Композитор, Высоцкого! Ты хрипатый, у тебя получится! – решил Ахмед и наклонил, приготовившись слушать, лысую голову.
- Вот, тоже про корабли… Четыре года в море рыскал наш корсар… - начал он хрипло, двигая тяжелой челюстью. Получилось так похоже, что и в других палатках одобрительно засвистели.
А певец вскочил, начал рубить воздух ребром ладони:
- За нами гонится эскадра по пятам! На море штиль, и не избегнуть встречи… - и осекся.
- Что, слова забыл? – встревожился Андрей.
- Да помню я… просто не могу! – сказал с тоской старый зэк.- Веры уже нет, каждое слово на зуб проверяю, что не так – уже не могу!
- Здесь-то что тебе, козлу, не так? Это же Высоцкий! – раздались крики.
- Да вы послушайте: гонится эскадра, по пятам, в натуре… а на море – штиль! Нет бы, один раз оговорился, дальше-то: «но ветра нет, и в трюмах течи!» Всю песню ветра нет! Хоть бы он ко второму куплету подул! Как же они гонятся за ним? «Вот развернулся боком флагманский фрегат»… Как же он, гад, развернулся?
- Может, там течение было? – осторожно спросил Андрей. – Ну… Гольфстрим?
- Ага! У ментов этих, что гонятся за нашими пиратами – Гольфстрим, а у нас – хрен с ним? – схохмил Композитор. – Не могу больше петь, испортили вы меня, души лишили, ни одному слову больше не верю!
- Ладно, не ной! – повысил голос Ахмед. – Давай, запевай!
- А как русскому человеку без песни жить? Тебе, татарину, не понять!
- Заткнись, падла! Я тебе сейчас… - оскалился Ахмед.
- Стоп! – резко встал Андрей и сдвинул кобуру с наганом на живот. – Композитор! Пой детские!
- Да, там все без фуфла! – согласились зрители. – Давай детские!
- Детскую давай, детскую! – заорали из соседних палаток, и даже Ахмед улыбнулся своей быстрой улыбкой: вспыхнул-погас:
- Пой, Композитор, весь долг прощу!
И Композитор махнул рукой, словно поймал крики, как комарье в кулак, потом почему-то погрозил всем пальцем и сказал:
- Пусть! Бегут… неуклюже… эти…пешеходы по лужам!
- А вода по асфальту рекой!! – заорали обрадовано двадцать глоток.
Кто-то выскочил из палатки, пошел с блатным вывертом шлепать босыми ногами по холодной вселенской грязи, кто-то в кухонной палатке зазвенел ложками по донцам кастрюль, от палатки техников шмальнули в жидкое небо сигнальную ракету, и она долго висела на парашютике, освещая пляшущих под дождем людей, и арию Крокодила Гены орали уже все хором:

К сожаленью, день рожденья
Только раз в году!

Бодайбо – Санкт-Петербург, 2010 г
Категория: Павел Панов | Добавил: Strannik (28.07.2017)
Просмотров: 59 | Рейтинг: 5.0/2

Всего комментариев: 0
avatar
Форма входа


Рекомендуем прочесть!

Прочтите в первую
очередь!
(Админ рекомендует!)


Тихон Скорбящий 

Надежда Смирнова 

Алексей Петровский 

Элла Аляутдинова 

Павел Панов 

Вячеслав Анчугин 

Елена Игнатова 

Николай Покидышев 

Валерий Жуков 

Николай Ганебных 




Объявления

Уважаемые авторы и читатели!
Ваши вопросы и пожелания
вы можете отправить редакции сайта
через Обратную связь
(форма № 1).
Чтобы открыть свою страницу
на нашем сайте, свяжитесь с нами
через Обратную связь
(форма № 2).
Если вы хотите купить нашу книгу,
свяжитесь с нами также
через Обратную связь
(форма № 3).



Случайный стих
Прочтите прямо сейчас

20 самых читаемых



Наши издания



Наш опрос
Некоторые пользователи предлагают сменить дизайн нашего сайта. Как вы к этому относитесь?
Всего ответов: 56

Наша кнопка
Мы будем вам признательны, если вы разместите нашу кнопку у себя на сайте. Если вы хотите обменяться с нами баннерами, пишите в гостевую книгу.

Описание сайта



Мини-чат
Почта @litclub-phoenix.ru
Логин:
Пароль:

(что это)


Статистика

Яндекс.Метрика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Сегодня на сайт заходили:
NeXaker, unona, кумохоб, Студень, Ган, Strannik
...а также незарегистрированные пользователи

Copyright ФЕНИКС © 2007 - 2017
Хостинг от uCoz